Владка Мид "По обе стороны стены"
Mar. 16th, 2012 01:11 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nyatпродолжение.
начало здесь:
http://one-way.livejournal.com/571618.html
http://one-way.livejournal.com/571931.html
http://one-way.livejournal.com/573543.html
http://one-way.livejournal.com/575317.html
Я осталась одна – мои родные отправились в пугающую неизвестность. Я перестала бояться облав, мне больше нечего было терять. Вскоре в гетто вернулись те немногие, кому удалось бежать из Треблинки, и рассказали о том, что им пришлось пережить. Я отказывалась верить, что моих близких больше нет в живых. Лучше не думать об этом, говорила я себе, они обязательно живы. Я часто жалела, что не уехала с ними. Зачем мучиться, если выхода всё равно нет. Моё сердце словно окаменело, я проживала дни на автомате. Если бы не друзья, меня бы уже несколько раз схватили и отправили на Умшлаг. Но друзя не оставили меня в беде.
(***
о том, что и как узнало гетто о Треблинке: http://one-way.livejournal.com/495366.html#otreblinke
***)
Через несколько дней после того, как депортировали мою семью, Куба Цильберберг устроил меня на работу в мастерской своего отца на Мурановской 38. Пока мы ехали туда на рикше, он объяснил, что мастерская будет филиалом фабрики Тоббенса, и что он уже устроил туда несколько друзей. Но неожиданно обретенная безопасность никак не подействовала на меня: мне всё было безразлично. Куба утешал меня: «Еще не всё потеряно. Мы переживем трудные времена.» А три дня спустя его самого отправили на Умшлагплац.
Наша мастерская была совсем новая и находилась в процессе создания. Народ носился по трем огромным залам, уставленным столами со швейными машинками, длинными скамьями и прочим инвентарем, все торопились, кричали. «Когда же мы начнем шить? Если мы не начнем сейчас, всё пойдет прахом.»
Из многочисленных претендентов на рабочие места очень немногие были профессиональными портными. В первые дни работы большинству приходилось учиться обращаться со швейной иглой. Седые головы кивали и внимательно слушали инструкции молодых. Каждый день выстраивались длинные очереди из ожидавших вакансии женщин, и как только одна швея вставала с рабочего места, его немедленно занимала другая: «Я тоже хочу шить!» Стояли ругань и плач. Некоторые даже приносили с собой табуретки, но в конце концов всех, кому не доставалось места, приходилось отправлять домой. Особенно страшно было смотреть на отчаяние стариков, они хорошо знали, что немцы нуждаются в них меньше всего. Наконец работники были наняты, и мастерская приступила к выполнению заказов. Но вскоре тучи сгустились снова: испортились отношения с Тоббенсом и прекратились поставки ткани для униформ. Над нами нависла угроза закрытия. Сидя без дела за швейными машинками народ в сотый раз обсуждал слухи, что Тоббенс пошел на попятный, изменил свой контракт, требует непомерные деньги и настаивает на сокращении штатов. Дни проходили без дела, но все всё равно являлись на рабочие места. Тут было безопаснее, чем дома.
В один из таких дней немцы провели облаву. Нас предупредил еврейский полицейский, чья жена работала в нашей мастерской. Каждый в спешке схватил какие-то тряпки и принялся неистово шить. Старухи подкрасились, молодухи пригладили волосы. Матери лихорадочно искали, куда бы спрятать детей. В нашей комнате две женщины спрятали своих детей в гардеробе. Даже сотрудники администрации притворились, что шьют. С улицы доносились голоса. Объятые ужасом, мы не осмеливались поднять глаз. «Они уже во дворе!» – едва дыша объявил полицейский – наш часовой. В комнате наступило зловещее безмолвие. Мы слышали, как открываются двери, потом тяжелые шаги, и следом за этим голос начальницы: «Они здесь! Не смотрите на дверь! Работайте!» Бойко застучали швейные машинки, и гулко забились сердца. Подглядывая украткой, я заметила в дверях несколько немцев и украинцев.
«Все работники здесь? Никто не прячется?»
«Никто, господин офицер…»
Немцы обыскивали шкафы, рылись в кучах разрезанной материи. Мы не смели ни поднять головы, ни прекратить работу. Наконец дверь закрылась. Немцы и их подручные перешли в следующую комнату. Оттуда послышался плач ребенка, потом крик женщины. «Работайте! Работайте!» – зашипела начальница. Но наши руки больше не шили, мы прислушивались к звукам из соседней комнаты. Еще шаги. Наша дверь распахнулась и ворвались два украинца, заново обшарили всё вокруг, шкафы, столы, горы тряпья. Слава Богу, они пропустили гардероб. Еще несколько минут в соседней комнате говорили по-немецки, но слов было не разобрать. Наконец наступила тишина.
Погодите! Посидите тихо еще минутку! Немцы могут вернуться опять! Наконец голос нашего полицейского объявил: «Они ушли!» И тут поднялся сумасшедший дом. Мы хотели знать, кого забрали, сколько человек, и как это случилось. Оказалось, забрали несколько старух и мать с ребенком. Администрацию больше всего заботило, что на территории мастерской нашли ребенка, ничего хорошего это не предвещало. «Если людей забирают прямо с рабочих мест, то где же тогда безопасно?!»
Не успели мы опомниться от одной облавы, как случилась другая. На этот раз немцы схватили треть всех работников мастерской, я чудом спаслась. За несколько дней до этого у меня от голода так опухли ноги, что я не могла надеть обувь, и Маня Вассер настояла на том, чтобы я отлежалась у нее, пока мне не станет лучше.
Казалось, ничто уже не могло спасти нас от нашей участи, даже немецкие мастерские, хотя они и оставались единственным убежищем, где евреи еще могли находиться легально. Но человек хватается за последнюю ниточку надежды. «Быть может, оставят несколько мастерских, и среди них мою мастерскую» - надеялся каждый. Все мастерские были одинаковы, и следовало быть начеку.
Я провела необычайную ночь у Мани Вассер. Прошел слух, что немцы готовят ночную облаву. Обычно облавы и депортации проходили днем, но в этот раз налет был запланирован ночью. Наша компания (в числе прочих с нами была сестра Мани – бывшая учительница – Рома Брандес) решила не ложиться спать. Мы задернули занавески, сели вокруг маленькой лампы и принялись ждать, затаив дыхание. Будет облава, или это пустой слух? Мы напряженно прислушивались к каждому шороху. Мимо проехала машина. Топот сапог. Прошли мимо нашего дома. Серца стучали. Темнота усиливала страх. Мы сидели пригвожденные к стульям, боясь привлечь внимание малейшим движением или звуком...
«Я расскажу вам, о моем путешествии в Вену,» – вдруг громко сказала Рома.
«О чем?!»
«О Вене,» – повторила она. Ее глаза странно блестели во мраке. О какой Вене, она в своем уме?... Она казалась совершенно спокойной и даже улыбалась.
Кто-то сорвался: «Тише вы! Немцы придут, а мы не услышим!»
«Если они придут, нам в любом случае кранты,» – и не дожидаясь разрешения Рома начала рассказ. Ее никто не прервал. Сперва мы понимающе переглядывались – должно быть ее разум помутился, пусть выговорится. Но постепенно мы прислушались и заслушались. Она говорила об Олимпийских играх в Вене, описывала праздничное убранство города, веселых гостей и спортсменов. Она рассказала о парадах и о гостеприимстве австрийцев. Мы и не заметили, как оказались заворожены рассказом – страстным и ярким как узор...
«Довольно! Я больше не могу! Как можно сейчас восхищаться Веной?! Где они теперь, твои благородные австрийцы?» – эти слова заставили нас протрезветь и вернуться к холодной реальности. Действительно, где австрийцы – и не только австрийцы, где все остальные? В гетто не было времени и не был желания рассуждать об этом.
Но Рома настаивала на своем: «Вы думаете, что мир знает о том, что творится в гетто, и настолько жесток и кровожаден?»
Кто-то горько ответил: «Я не знаю, что думать теперь. Я только знаю, что у нас выхода нет.»
Начался жаркий спор. Мы забыли об опасности, открылись наши раны, и мы изливали разочарование, обиду на всех – на соседей и на весь мир. Ругань дейстововала мне на нервы, и я почти не участвовала в споре. Вена с ее Олимпийскими играми казалась выдумкой и сном. Но из рассказа Ромы я поняла, что она еще не потеряла веру в человечество. Она настаивала, что мир не помогает нам лишь потому, что целиком вовлечен в кровавую войну. Спор продолжался до рассвета. Вскоре после этого после одной из облав на улице Мила Рому отправили в Треблинку. Но ее слова – и прежде всего ее вера в человечество – надолго остались в моем сердце.
(***
Рингельблюм о том, что было известно миру, и что знало об этом гетто:
http://one-way.livejournal.com/486745.html
http://one-way.livejournal.com/487934.html
***)
продолжение следует
crossposted to ru_history
начало здесь:
http://one-way.livejournal.com/571618.html
http://one-way.livejournal.com/571931.html
http://one-way.livejournal.com/573543.html
http://one-way.livejournal.com/575317.html
Я осталась одна – мои родные отправились в пугающую неизвестность. Я перестала бояться облав, мне больше нечего было терять. Вскоре в гетто вернулись те немногие, кому удалось бежать из Треблинки, и рассказали о том, что им пришлось пережить. Я отказывалась верить, что моих близких больше нет в живых. Лучше не думать об этом, говорила я себе, они обязательно живы. Я часто жалела, что не уехала с ними. Зачем мучиться, если выхода всё равно нет. Моё сердце словно окаменело, я проживала дни на автомате. Если бы не друзья, меня бы уже несколько раз схватили и отправили на Умшлаг. Но друзя не оставили меня в беде.
(***
о том, что и как узнало гетто о Треблинке: http://one-way.livejournal.com/495366.html#otreblinke
***)
Через несколько дней после того, как депортировали мою семью, Куба Цильберберг устроил меня на работу в мастерской своего отца на Мурановской 38. Пока мы ехали туда на рикше, он объяснил, что мастерская будет филиалом фабрики Тоббенса, и что он уже устроил туда несколько друзей. Но неожиданно обретенная безопасность никак не подействовала на меня: мне всё было безразлично. Куба утешал меня: «Еще не всё потеряно. Мы переживем трудные времена.» А три дня спустя его самого отправили на Умшлагплац.
Наша мастерская была совсем новая и находилась в процессе создания. Народ носился по трем огромным залам, уставленным столами со швейными машинками, длинными скамьями и прочим инвентарем, все торопились, кричали. «Когда же мы начнем шить? Если мы не начнем сейчас, всё пойдет прахом.»
Из многочисленных претендентов на рабочие места очень немногие были профессиональными портными. В первые дни работы большинству приходилось учиться обращаться со швейной иглой. Седые головы кивали и внимательно слушали инструкции молодых. Каждый день выстраивались длинные очереди из ожидавших вакансии женщин, и как только одна швея вставала с рабочего места, его немедленно занимала другая: «Я тоже хочу шить!» Стояли ругань и плач. Некоторые даже приносили с собой табуретки, но в конце концов всех, кому не доставалось места, приходилось отправлять домой. Особенно страшно было смотреть на отчаяние стариков, они хорошо знали, что немцы нуждаются в них меньше всего. Наконец работники были наняты, и мастерская приступила к выполнению заказов. Но вскоре тучи сгустились снова: испортились отношения с Тоббенсом и прекратились поставки ткани для униформ. Над нами нависла угроза закрытия. Сидя без дела за швейными машинками народ в сотый раз обсуждал слухи, что Тоббенс пошел на попятный, изменил свой контракт, требует непомерные деньги и настаивает на сокращении штатов. Дни проходили без дела, но все всё равно являлись на рабочие места. Тут было безопаснее, чем дома.
В один из таких дней немцы провели облаву. Нас предупредил еврейский полицейский, чья жена работала в нашей мастерской. Каждый в спешке схватил какие-то тряпки и принялся неистово шить. Старухи подкрасились, молодухи пригладили волосы. Матери лихорадочно искали, куда бы спрятать детей. В нашей комнате две женщины спрятали своих детей в гардеробе. Даже сотрудники администрации притворились, что шьют. С улицы доносились голоса. Объятые ужасом, мы не осмеливались поднять глаз. «Они уже во дворе!» – едва дыша объявил полицейский – наш часовой. В комнате наступило зловещее безмолвие. Мы слышали, как открываются двери, потом тяжелые шаги, и следом за этим голос начальницы: «Они здесь! Не смотрите на дверь! Работайте!» Бойко застучали швейные машинки, и гулко забились сердца. Подглядывая украткой, я заметила в дверях несколько немцев и украинцев.
«Все работники здесь? Никто не прячется?»
«Никто, господин офицер…»
Немцы обыскивали шкафы, рылись в кучах разрезанной материи. Мы не смели ни поднять головы, ни прекратить работу. Наконец дверь закрылась. Немцы и их подручные перешли в следующую комнату. Оттуда послышался плач ребенка, потом крик женщины. «Работайте! Работайте!» – зашипела начальница. Но наши руки больше не шили, мы прислушивались к звукам из соседней комнаты. Еще шаги. Наша дверь распахнулась и ворвались два украинца, заново обшарили всё вокруг, шкафы, столы, горы тряпья. Слава Богу, они пропустили гардероб. Еще несколько минут в соседней комнате говорили по-немецки, но слов было не разобрать. Наконец наступила тишина.
Погодите! Посидите тихо еще минутку! Немцы могут вернуться опять! Наконец голос нашего полицейского объявил: «Они ушли!» И тут поднялся сумасшедший дом. Мы хотели знать, кого забрали, сколько человек, и как это случилось. Оказалось, забрали несколько старух и мать с ребенком. Администрацию больше всего заботило, что на территории мастерской нашли ребенка, ничего хорошего это не предвещало. «Если людей забирают прямо с рабочих мест, то где же тогда безопасно?!»
Не успели мы опомниться от одной облавы, как случилась другая. На этот раз немцы схватили треть всех работников мастерской, я чудом спаслась. За несколько дней до этого у меня от голода так опухли ноги, что я не могла надеть обувь, и Маня Вассер настояла на том, чтобы я отлежалась у нее, пока мне не станет лучше.
Казалось, ничто уже не могло спасти нас от нашей участи, даже немецкие мастерские, хотя они и оставались единственным убежищем, где евреи еще могли находиться легально. Но человек хватается за последнюю ниточку надежды. «Быть может, оставят несколько мастерских, и среди них мою мастерскую» - надеялся каждый. Все мастерские были одинаковы, и следовало быть начеку.
Я провела необычайную ночь у Мани Вассер. Прошел слух, что немцы готовят ночную облаву. Обычно облавы и депортации проходили днем, но в этот раз налет был запланирован ночью. Наша компания (в числе прочих с нами была сестра Мани – бывшая учительница – Рома Брандес) решила не ложиться спать. Мы задернули занавески, сели вокруг маленькой лампы и принялись ждать, затаив дыхание. Будет облава, или это пустой слух? Мы напряженно прислушивались к каждому шороху. Мимо проехала машина. Топот сапог. Прошли мимо нашего дома. Серца стучали. Темнота усиливала страх. Мы сидели пригвожденные к стульям, боясь привлечь внимание малейшим движением или звуком...
«Я расскажу вам, о моем путешествии в Вену,» – вдруг громко сказала Рома.
«О чем?!»
«О Вене,» – повторила она. Ее глаза странно блестели во мраке. О какой Вене, она в своем уме?... Она казалась совершенно спокойной и даже улыбалась.
Кто-то сорвался: «Тише вы! Немцы придут, а мы не услышим!»
«Если они придут, нам в любом случае кранты,» – и не дожидаясь разрешения Рома начала рассказ. Ее никто не прервал. Сперва мы понимающе переглядывались – должно быть ее разум помутился, пусть выговорится. Но постепенно мы прислушались и заслушались. Она говорила об Олимпийских играх в Вене, описывала праздничное убранство города, веселых гостей и спортсменов. Она рассказала о парадах и о гостеприимстве австрийцев. Мы и не заметили, как оказались заворожены рассказом – страстным и ярким как узор...
«Довольно! Я больше не могу! Как можно сейчас восхищаться Веной?! Где они теперь, твои благородные австрийцы?» – эти слова заставили нас протрезветь и вернуться к холодной реальности. Действительно, где австрийцы – и не только австрийцы, где все остальные? В гетто не было времени и не был желания рассуждать об этом.
Но Рома настаивала на своем: «Вы думаете, что мир знает о том, что творится в гетто, и настолько жесток и кровожаден?»
Кто-то горько ответил: «Я не знаю, что думать теперь. Я только знаю, что у нас выхода нет.»
Начался жаркий спор. Мы забыли об опасности, открылись наши раны, и мы изливали разочарование, обиду на всех – на соседей и на весь мир. Ругань дейстововала мне на нервы, и я почти не участвовала в споре. Вена с ее Олимпийскими играми казалась выдумкой и сном. Но из рассказа Ромы я поняла, что она еще не потеряла веру в человечество. Она настаивала, что мир не помогает нам лишь потому, что целиком вовлечен в кровавую войну. Спор продолжался до рассвета. Вскоре после этого после одной из облав на улице Мила Рому отправили в Треблинку. Но ее слова – и прежде всего ее вера в человечество – надолго остались в моем сердце.
(***
Рингельблюм о том, что было известно миру, и что знало об этом гетто:
http://one-way.livejournal.com/486745.html
http://one-way.livejournal.com/487934.html
***)
продолжение следует
crossposted to ru_history
