Владка Мид "По обе стороны стены"
Mar. 19th, 2012 09:43 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nyatпродолжение.
начало здесь:
http://one-way.livejournal.com/571618.html
http://one-way.livejournal.com/571931.html
http://one-way.livejournal.com/573543.html
http://one-way.livejournal.com/575317.html
http://one-way.livejournal.com/576245.html
Из окна укрытия на Геся 13 я видела шествие детдома Януша Корчака. Дети шли молча в окружении немецких солдат, несли одеяла, держались за руки. Вел их доктор Корчак – сутулый пожилой человек. Выдающийся учитель, сумевший в условиях гетто несмотря ни на что сохранить свой приют и школу для детей-сирот, сопровождал своих воспитанников к смерти. В тот день немцы «ликвидировали» последние детские учреждения в гетто.
Мучители издали новые предписания. «Малое гетто» должно быть «ликвидировано»; всем евреям, живущим к югу от улицы Хлодна, приказано оставить свои дома в течение двадцати четырех часов 9-10 августа 1942 года. Только работники предприятий Тоббенса и Рериха могли остаться. Всем остальным, включая членов семей работников немецких фабрик, приказано явиться на Умшлагплац на улице Ставки. Всякий, пойманный по истечение срока на улицах малого гетто без документов о трудоустройстве, будет застрелен на месте.
Вслед за этим последовал указ, предписывавший целиком выселить некоторые улицы до 20-го августа. Немецкие мастерские должны были быть сконцентрированы в отдельных секторах, в которых рабочим должны были быть предоставлены жилые помещения. Рабочим не разрешалось выходить за границы этих секторов, за неповиновение – депортация. Это касалось и нашей мастерской. Ее объединили с основной фабрикой Тоббенса и перевезли в здание бывшей еврейской больницы на улице Новолипие 69.
Начался ужасный переполох. Семьи, члены которых работали в разных местах, были разделены, не говоря уже о безработных членах семей, подлежавших немедленной депортации. Драки за жилые помещения. Народ вселялся в любую пустую квартиру, но полиция тут же выгоняла их на улицу. Обитатели «Малого гетто» перебирались в основное гетто в торопях, несли свои мешки и тюки или толкали перед собой тележки. Маленьких детей перевозили тайком – они не могли работать, и, следовательно, у них вообще не было никакого права оставаться в гетто. Улицы наводнили грузовики, перевозившие машины и оборудование. Непрерывные облавы держали людей в постоянном страхе. В утренние и вечерние часы, когда облавы временно прекращались, евреи сновали по улицам, переносили на новое место самое необходимое. Люди смирились с тем, что им придется всё бросить, главное было найти жилье.
Улицы были усыпаны мертвыми телами евреев, застреленных во время облав, поломанной мебелью, порванным постельным бельем, старой кухонной утварью – вещами, на которые никто не обращал внимания, не было времени, все лихорадочно искали жилье. Там, куда переехали мы, народ пихался и ругался из-за жилых помещений, опоздавшим достались комнаты без окон и дверей. Переезд продлили на две недели, и всё это время немцы продолжали облавы, во время которых хватали и увозили из гетто тысячи людей. Из обшарпанного четырехэтажного дома, куда мы вселились, немцы перед этим вывезли почти всех его обитателей. В память о них осталось разбросанное по полу белье и старая обувь, разбитые тарелки. Распахнутые настеж шкафы.
Наша мастерская находилась теперь в помещении бывшей Еврейской больницы. Это было современное белое здание с небольшим садом, длинными коридорами со множеством дверей и лестниц, ведущих в просторные комнаты. Дневной свет сквозь широченные и высоченные окна слепил опухшие глаза. Всё это не соответствовало нашему подавленному настроению, эти стеклянные двери и белые залы. В старой мрачной тесной мастерской на Мурановской мы чувствовали себя намного лучше. Там нам было всё знакомо, тайные ходы, чердак. Там в случае чего можно было сбежать в соседний дом и слиться с толпой других евреев. А здесь нас отрезали от мира колючей проволокой, оставив нам возможность передвигаться только между мастерской и жилыми помещениями.
Со временем мы привыкли к новой обстановке. Как автоматы, но мучимые постоянным ноющим страхом, мы поднимались с рассветом и шагали строем в мастерскую. До начала смены меняли вещи на еду и обменивались слухами и военными новостями. «Спасение может прийти в любой момент, никто не знает,» – с надеждой говорили одни. Но большинство обсуждали, кого вчера застрелили, кого из известных в гетто людей недавно депортировали, и каким издевательствам нацисты подвергают юденрат. Эти утренние разговоры помогали нам справляться со страхом. Потом звенел звонок, обмен и болтовня резко прекращались, мы спешили к рабочим местам. Горе тому, кто не выполнит дневной план и навлечет на себя гнев герра Мёрманна, высокого седого немца, элегантного и жесткого, как его белый воротничок. Ничто не спрячется от его пронизывающего взгляда. Если вы заболели, молитесь, чтобы Мёрманн не заметил ваше пустое место и не послал за вами Werkschutz (фабричную охрану). Заболевший работник – верный кандидат на немедленную депортацию. Ослабленные голодом, болезнями и страхом, люди умирали прямо за работой. Было несколько таких случаев.
Время тянется медленно. Непрерывный стук швейных машинок. Головы тяжелые, языки сухие, жжет в глазах. Перед глазами – только квадраты зеленой материи под иглой: десять сантиметров в длину, десять сантиметров в ширину. Квадраты, квадраты, квадраты, сливающиеся в один огромный зеленый квадрат. Мы жаждем только одного – конца смены. Проглотить тарелку жидкого супа и забыться сном. И лучше бы не проснуться. Но нам могли отказать даже в короткой ночной передышке. Ненасытные немцы часто заставляли нас работать по тридцать часов к ряду. В такие дни герр Мёрманн появлялся аккурат в тот момент, когда мы выстраивались в очередь за едой, и приказывал нам возвращаться на рабочие места – в наказание, говорил он нам, за отставание от плана. К полуночи многие падали от усталости и истощения, но никто не смел приклонить голову на стол – Мёрманн был начеку. Он двигался бесшумно как кошка, с кнутом в руках, и вставал незаметно за спиной своей жертвы. В нашей комнате мы нашли место в шкафу готовой продукции, где можно было ненадолго спрятаться и отдохнуть. Мы отдыхали там по очереди по полчаса. Мёрманн ничего не знал, пока однажды не открыл шкаф, чтобы проверить качество готовых униформ, и не увидел там шестнадцатилетнюю Рэйзел. С дьявольским «Ага!» он набросился на нее с кнутом. С красным лицом и пеной у рта он избивал ее безжалостно. Никто из нас не смел шевельнуться. Кончив, Мёрманн дал бригадиру пощечину и удалился.
Как только он ушел, мы бросились в шкаф – приводить окровавленную Рэйзел в чувство.
Такова была наша жизнь в периоды затишья между облавами и «селекциями».
продолжение следует
crossposted to ru_history
начало здесь:
http://one-way.livejournal.com/571618.html
http://one-way.livejournal.com/571931.html
http://one-way.livejournal.com/573543.html
http://one-way.livejournal.com/575317.html
http://one-way.livejournal.com/576245.html
Из окна укрытия на Геся 13 я видела шествие детдома Януша Корчака. Дети шли молча в окружении немецких солдат, несли одеяла, держались за руки. Вел их доктор Корчак – сутулый пожилой человек. Выдающийся учитель, сумевший в условиях гетто несмотря ни на что сохранить свой приют и школу для детей-сирот, сопровождал своих воспитанников к смерти. В тот день немцы «ликвидировали» последние детские учреждения в гетто.
Мучители издали новые предписания. «Малое гетто» должно быть «ликвидировано»; всем евреям, живущим к югу от улицы Хлодна, приказано оставить свои дома в течение двадцати четырех часов 9-10 августа 1942 года. Только работники предприятий Тоббенса и Рериха могли остаться. Всем остальным, включая членов семей работников немецких фабрик, приказано явиться на Умшлагплац на улице Ставки. Всякий, пойманный по истечение срока на улицах малого гетто без документов о трудоустройстве, будет застрелен на месте.
Вслед за этим последовал указ, предписывавший целиком выселить некоторые улицы до 20-го августа. Немецкие мастерские должны были быть сконцентрированы в отдельных секторах, в которых рабочим должны были быть предоставлены жилые помещения. Рабочим не разрешалось выходить за границы этих секторов, за неповиновение – депортация. Это касалось и нашей мастерской. Ее объединили с основной фабрикой Тоббенса и перевезли в здание бывшей еврейской больницы на улице Новолипие 69.
Начался ужасный переполох. Семьи, члены которых работали в разных местах, были разделены, не говоря уже о безработных членах семей, подлежавших немедленной депортации. Драки за жилые помещения. Народ вселялся в любую пустую квартиру, но полиция тут же выгоняла их на улицу. Обитатели «Малого гетто» перебирались в основное гетто в торопях, несли свои мешки и тюки или толкали перед собой тележки. Маленьких детей перевозили тайком – они не могли работать, и, следовательно, у них вообще не было никакого права оставаться в гетто. Улицы наводнили грузовики, перевозившие машины и оборудование. Непрерывные облавы держали людей в постоянном страхе. В утренние и вечерние часы, когда облавы временно прекращались, евреи сновали по улицам, переносили на новое место самое необходимое. Люди смирились с тем, что им придется всё бросить, главное было найти жилье.
Улицы были усыпаны мертвыми телами евреев, застреленных во время облав, поломанной мебелью, порванным постельным бельем, старой кухонной утварью – вещами, на которые никто не обращал внимания, не было времени, все лихорадочно искали жилье. Там, куда переехали мы, народ пихался и ругался из-за жилых помещений, опоздавшим достались комнаты без окон и дверей. Переезд продлили на две недели, и всё это время немцы продолжали облавы, во время которых хватали и увозили из гетто тысячи людей. Из обшарпанного четырехэтажного дома, куда мы вселились, немцы перед этим вывезли почти всех его обитателей. В память о них осталось разбросанное по полу белье и старая обувь, разбитые тарелки. Распахнутые настеж шкафы.
Наша мастерская находилась теперь в помещении бывшей Еврейской больницы. Это было современное белое здание с небольшим садом, длинными коридорами со множеством дверей и лестниц, ведущих в просторные комнаты. Дневной свет сквозь широченные и высоченные окна слепил опухшие глаза. Всё это не соответствовало нашему подавленному настроению, эти стеклянные двери и белые залы. В старой мрачной тесной мастерской на Мурановской мы чувствовали себя намного лучше. Там нам было всё знакомо, тайные ходы, чердак. Там в случае чего можно было сбежать в соседний дом и слиться с толпой других евреев. А здесь нас отрезали от мира колючей проволокой, оставив нам возможность передвигаться только между мастерской и жилыми помещениями.
Со временем мы привыкли к новой обстановке. Как автоматы, но мучимые постоянным ноющим страхом, мы поднимались с рассветом и шагали строем в мастерскую. До начала смены меняли вещи на еду и обменивались слухами и военными новостями. «Спасение может прийти в любой момент, никто не знает,» – с надеждой говорили одни. Но большинство обсуждали, кого вчера застрелили, кого из известных в гетто людей недавно депортировали, и каким издевательствам нацисты подвергают юденрат. Эти утренние разговоры помогали нам справляться со страхом. Потом звенел звонок, обмен и болтовня резко прекращались, мы спешили к рабочим местам. Горе тому, кто не выполнит дневной план и навлечет на себя гнев герра Мёрманна, высокого седого немца, элегантного и жесткого, как его белый воротничок. Ничто не спрячется от его пронизывающего взгляда. Если вы заболели, молитесь, чтобы Мёрманн не заметил ваше пустое место и не послал за вами Werkschutz (фабричную охрану). Заболевший работник – верный кандидат на немедленную депортацию. Ослабленные голодом, болезнями и страхом, люди умирали прямо за работой. Было несколько таких случаев.
Время тянется медленно. Непрерывный стук швейных машинок. Головы тяжелые, языки сухие, жжет в глазах. Перед глазами – только квадраты зеленой материи под иглой: десять сантиметров в длину, десять сантиметров в ширину. Квадраты, квадраты, квадраты, сливающиеся в один огромный зеленый квадрат. Мы жаждем только одного – конца смены. Проглотить тарелку жидкого супа и забыться сном. И лучше бы не проснуться. Но нам могли отказать даже в короткой ночной передышке. Ненасытные немцы часто заставляли нас работать по тридцать часов к ряду. В такие дни герр Мёрманн появлялся аккурат в тот момент, когда мы выстраивались в очередь за едой, и приказывал нам возвращаться на рабочие места – в наказание, говорил он нам, за отставание от плана. К полуночи многие падали от усталости и истощения, но никто не смел приклонить голову на стол – Мёрманн был начеку. Он двигался бесшумно как кошка, с кнутом в руках, и вставал незаметно за спиной своей жертвы. В нашей комнате мы нашли место в шкафу готовой продукции, где можно было ненадолго спрятаться и отдохнуть. Мы отдыхали там по очереди по полчаса. Мёрманн ничего не знал, пока однажды не открыл шкаф, чтобы проверить качество готовых униформ, и не увидел там шестнадцатилетнюю Рэйзел. С дьявольским «Ага!» он набросился на нее с кнутом. С красным лицом и пеной у рта он избивал ее безжалостно. Никто из нас не смел шевельнуться. Кончив, Мёрманн дал бригадиру пощечину и удалился.
Как только он ушел, мы бросились в шкаф – приводить окровавленную Рэйзел в чувство.
Такова была наша жизнь в периоды затишья между облавами и «селекциями».
продолжение следует
crossposted to ru_history
