Владка Мид "По обе стороны стены"
Mar. 26th, 2012 09:41 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nyatпродолжение.
предыдущие посты: http://one-way.livejournal.com/tag/vladka%20meed
[… я пропущу небольшой кусок и продолжу с сентябрьских событий. В один прекрасный день в семь утра немцы объявили новый приказ по гетто: Все оставшиеся евреи – работники фабрик и нелегалы – должны немедленно (к десяти часам утра) явиться в три пункта сбора, где пройдет новая селекция, по результатам которой одних оставят в гетто, а других ждет «переселение». За неявку расстрел на месте. С собой иметь хлеб на три дня...]
За шесть недель «переселения» не было конца подобным «указам». Но перспектива немедленной селекции такого масштаба повергла нас в беспредельный ужас. Старики попрятались в подвалах. Женщины накрасились, девушки надели лучшие платья, надеясь произвести хорошее впечатление на немцев и пройти отбор.
Я поспешила к друзьям. Они тоже не знали, как быть. Не раз мы, затаив дыхание, прятались на чердаках и в потайных комнатах. Обычное дело, чего там! Но сейчас всё обстояло иначе. В этот раз нам, возможно, придется прятаться несколько дней к ряду, и может даже статься, что мы никогда не выйдем наружу. Поэтому некоторые из нас решили подчиниться немецкому приказу. В конце концов, мы молоды; быть может, нам повезет.
К половине десятого утра улицы заполнили евреи с тюками, евреи с коробками, евреи в поисках хлеба. Казалось, вообще ни у кого не осталось еды. У меня была сотня злотых, и я искала продавца хлеба – обычно это были работники «внешних» бригад, имевшие возможность иногда тайком проносить хлеб из арийской зоны в гетто. Нашелся один, осаждаемый пихавшейся и ругавшейся толпой, и умолявший всех оставить его в покое, так как никакого хлеба у него сейчас нет. Я сунула ему в руку всю сотню и ждала, пока народ разойдется. Парень спросил меня, мои ли это деньги, а потом вытащил из-под пальто целый батон: «На самом деле, я хотел оставить его себе, но так уж и быть, держи. Я еще найду.»
Я принесла батон домой, и мы разделили его поровну. Затем собрали вещи и попрощались друг с другом. Может быть, навсегда. Янкель Грушка направился к себе на фабрику щеток; Велвел Розовский и Мойше Кауфман – на фабрику Рериха; Хенох, Эдя и я вернулись в пошивочный цех. Пав решил уйти в укрытие. Кто знает, увидимся ли мы когда-нибудь еще? Мы уходили последними, двор и улица уже опустели. Все окна, все двери оставлены нараспашку. Повсюду прямо на улице валяется поломанная мебель, порванное постельное белье, разбитые тарелки – точно после погрома. И зловещая тишина вокруг.
Фабрика кишела людьми – на лестницах, в коридорах, даже за рабочими местами. Явились все работники. СС и украинцы выстроились у входа. Герр Мёрманн держал в одной руке кнут, в другой стопку удостоверений – наши пропуска в жизнь или в смерть. Нас построили в ряды по четверо, приказали развернуться кругом, сесть, затем встать лицом к дверям. Началась толкотня – каждый старался протиснуться вперед, боясь, что удостоверений может не хватить. Полились слезы – мы прощались друг с другом. Женщины заканчивали последние приготовления, причесывались, вытирали мокрые глаза, придавали своим лицам радостное выражение и льстиво улыбались немецкому офицеру. По сигналу нас выстроили снова и приступили к селекции.
Не всем удалось скрыть свой возраст, не всем удалось понравиться немецкому офицеру. Крики отчаяния тех, кто не сумел получить дарующее жизнь удостоверение, раздирали воздух. Меня подняла и понесла людская волна, вокруг напирали и давили в одном направлении... Раздались выстрелы. Людская масса встала. «Ничего страшного,» – сказал немецкий голос. – «Вы, евреи, так не торопитесь, наберитесь терпения, мы обо всем позаботимся. Не волнуйтесь!»
Чем быстрее приближалась моя очередь предстать перед немецким офицером, тем сильнее овладевал мною страх. Я протянула дрожащую руку за удостоверением и отвернулась. Протянутая рука оставалась пуста. Мне стало холодно, лицевые мышцы застыли. Мои плечи судорожно задрожали, и, опуская руку, я почувствовала, как что-то было вдавлено в нее – карта удостоверения. Я спасена.
Хенох и Эдя всё еще ожидали своей очереди. На меня нахлынуло чувство вины – словно я совершила предательство. Не в силах больше владеть собой, я разрыдалась. Но в конце концов мои друзья разделили со мной удачу. Вооруженные бесценными удостоверениями мы медленно шли по пустынным улицам. Солнце жгло наши лица, мы были мокрыми от пота и от слез.
На углу улиц Смоча и Геся проходила главная «селекция». Там стояли отряды немцев, украинцев и еврейской полиции, а между ними тысячи евреев волнами наполняли улицы, тротуары и дворы. На улице Мила нас задержали для второй инспекции. Семьи и друзья изо всех сил старались держаться вместе, так как потеряв друг друга на минуту, можно было больше не увидеться никогда. Коллеги по работе тоже высматривали друг друга в толпе, ища моральной поддержки. Я увидела несколько приятелей, мы перекинулись парой слов и подавленно разошлись. Появился Пав. Он хотел присоединиться к нам, но поскольку он не пришел на фабрику, он не получил удостоверения. Мы не знали, как ему помочь, мы сами были беспомощными, затерянными в океане беспомощных людей. Пав отошел от нас. Спасет ли нас заветное удостоверение, можно было только гадать. Как бы там ни было, нам предстояла еще одна селекция.
Старики и дети лежали на ступеньках домов или на мостовой между мешками и коробками. Старики дремали урывками. Жара и жажда были невыносимы. Почти никто не обращал внимания на бродивших повсюду предоставленных самим себе детей. Многие из них сбежали от родителей, чтобы дать тем шанс пройти селекцию. С детьми вы обречены наверняка. Самых маленьких попрятали в рюкзаках или тюках с тёплой одеждой, но что делать с восьми- и десятилетними? Они понимали, они не задавали вопросов.
Вдоль деревянного забора в узком проходе на улице Заменхоф выстроились сотни эсэсовцев, гестаповцев, украинцев и полицейских-поляков. Офицеры выкрикивали: «Налево! Направо! Направо!» Разлучали семьи, родителей отрывали от детей. Следовало торопиться. Путь налево был хорошо знаком – он вел в Треблинку. Сотни грузовых вагонов стояли в ожидании на Умшлагплац.
Я услышала, как позади меня мальчик лет десяти спокойно сказал отцу: «Папа, я боюсь, что нас разведут по разные стороны.» Его отец видел, что в воротах детей отводят налево. Вцепившись в руку сына, он что-то шепнул ему. Мальчик исчез, но вскоре вернулся: «Папа, их там больше нет.» Мы выстроились, все разговоры прекратились. Раздался оружейный залп. Спрессованная волна людей поднялась и опустилась, стоявшие упали на колени. Когда смятение немного улеглось, стали слышны стоны раненых. Где-то через полчаса народ поднялся на ноги и построился опять. Отец и сын снова стояли рядом с нами.
«Папа, я пойду. Ты попробуй без меня.»
«Куда ты пойдешь?» - мужчина плакал, обнимая мальчика за плечо.
Я больше не могла молчать и шепнула: «Наденьте пальто и спрячьте мальчишку под него. Мы прикроем вас спереди и сзади.» В тот же момент я пожалела, что встряла – мужчина только тупо вытаращился на нас. Шествие продолжалось. Мальчик повторял: «Папа, что мы будем делать?» Хенох потерял терпение: «Не валяй дурака, приятель. Тебе дали хороший совет – решайся!» Быстро мы помогли растерянному мужчине надеть пальто и привязали мальчика к его животу. Хенох с женой загородили его с одной стороны, я – с другой. Мы приближались к воротам молча. Если нас разоблачат, то нас всех отправят налево.
Наконец мы дошли до ворот. Время от времени из колонны выходили отдельные люди, испугавшись того, что в воротах отбирают удостоверения у тех, кто старше, и отдают их тем, кто моложе. За селекцией наблюдали с балконов (***немцы, как я понимаю***). Лучше не оказаться в самом первом ряду. Мы построились, измученные и испуганные до последней степени. Решалась жизнь и смерть. Вот и наша очередь. Перед нами и по обе стороны улицы Заменхоф стояли ряды высокопоставленных офицеров гестапо и СС. Они с любопытством рассматривали людей, и иногда выдергивали кого-нибудь из колонны. Мы шествовали мимо них, держа удостоверения в протянутых руках, не сводя глаз со щегольского хлыста немецкого коменданта. Сам Тоббенс, владелец фабрики, стоял рядом с немецким офицером. Мы следили за хлыстом... он показал направо! Мы протолкнули нашего растерянного друга в узкий проход на улице Мила. Там мы были в безопасности. Пав тоже был там, каким-то образом ему удалось в последний момент добыть удостоверение. Украинцы внимательно следили за каждым нашим шагом, пока мы шли по улице Мила (нельзя было останавливаться). Наш друг огляделся украдкой, потом расстегнул пальто. И заплакал, целуя голову сына. «Осторожнее, украинцы рядом.»
На углу улиц Геся и Заменхоф я заметила одинокую старуху. Как она туда попала? Наверное, осталась дома одна и ищет теперь укрытие. Она шла неверным шагом на виду у всех по пустынной улице. Молоденький немец крикнул ей из машины, чтоб она остановилась, но она не обратила на него внимания; может, она была глухая. Он остановил машину, вышел с пистолетом в руке, подошел к ней и непринужденно выстрелил в упор два раза. Она упала, истекая кровью. Он спокойно сел в машину и уехал. Это случилось молниеносно. Украинцы не позволили нам приблизиться к мертвой, мы прошли мимо в молчании.
Селекция продолжалась с 6-го по 12-е сентября. Немецкие и украинские особые отряды перетряхивали дома, расстреливая на месте всех, кого находили. Евреи в укрытиях умирали от голода и жажды. Нескончаемый поток черных повозок подбирал трупы с улиц. Ад продолжался неделю. За это время «переселили» около шестидесяти тысяч евреев, и еще примерно четыре тысячи погибли в укрытиях или от пуль.
продолжение следует
crossposted to ru_history
предыдущие посты: http://one-way.livejournal.com/tag/vladka%20meed
[… я пропущу небольшой кусок и продолжу с сентябрьских событий. В один прекрасный день в семь утра немцы объявили новый приказ по гетто: Все оставшиеся евреи – работники фабрик и нелегалы – должны немедленно (к десяти часам утра) явиться в три пункта сбора, где пройдет новая селекция, по результатам которой одних оставят в гетто, а других ждет «переселение». За неявку расстрел на месте. С собой иметь хлеб на три дня...]
За шесть недель «переселения» не было конца подобным «указам». Но перспектива немедленной селекции такого масштаба повергла нас в беспредельный ужас. Старики попрятались в подвалах. Женщины накрасились, девушки надели лучшие платья, надеясь произвести хорошее впечатление на немцев и пройти отбор.
Я поспешила к друзьям. Они тоже не знали, как быть. Не раз мы, затаив дыхание, прятались на чердаках и в потайных комнатах. Обычное дело, чего там! Но сейчас всё обстояло иначе. В этот раз нам, возможно, придется прятаться несколько дней к ряду, и может даже статься, что мы никогда не выйдем наружу. Поэтому некоторые из нас решили подчиниться немецкому приказу. В конце концов, мы молоды; быть может, нам повезет.
К половине десятого утра улицы заполнили евреи с тюками, евреи с коробками, евреи в поисках хлеба. Казалось, вообще ни у кого не осталось еды. У меня была сотня злотых, и я искала продавца хлеба – обычно это были работники «внешних» бригад, имевшие возможность иногда тайком проносить хлеб из арийской зоны в гетто. Нашелся один, осаждаемый пихавшейся и ругавшейся толпой, и умолявший всех оставить его в покое, так как никакого хлеба у него сейчас нет. Я сунула ему в руку всю сотню и ждала, пока народ разойдется. Парень спросил меня, мои ли это деньги, а потом вытащил из-под пальто целый батон: «На самом деле, я хотел оставить его себе, но так уж и быть, держи. Я еще найду.»
Я принесла батон домой, и мы разделили его поровну. Затем собрали вещи и попрощались друг с другом. Может быть, навсегда. Янкель Грушка направился к себе на фабрику щеток; Велвел Розовский и Мойше Кауфман – на фабрику Рериха; Хенох, Эдя и я вернулись в пошивочный цех. Пав решил уйти в укрытие. Кто знает, увидимся ли мы когда-нибудь еще? Мы уходили последними, двор и улица уже опустели. Все окна, все двери оставлены нараспашку. Повсюду прямо на улице валяется поломанная мебель, порванное постельное белье, разбитые тарелки – точно после погрома. И зловещая тишина вокруг.
Фабрика кишела людьми – на лестницах, в коридорах, даже за рабочими местами. Явились все работники. СС и украинцы выстроились у входа. Герр Мёрманн держал в одной руке кнут, в другой стопку удостоверений – наши пропуска в жизнь или в смерть. Нас построили в ряды по четверо, приказали развернуться кругом, сесть, затем встать лицом к дверям. Началась толкотня – каждый старался протиснуться вперед, боясь, что удостоверений может не хватить. Полились слезы – мы прощались друг с другом. Женщины заканчивали последние приготовления, причесывались, вытирали мокрые глаза, придавали своим лицам радостное выражение и льстиво улыбались немецкому офицеру. По сигналу нас выстроили снова и приступили к селекции.
Не всем удалось скрыть свой возраст, не всем удалось понравиться немецкому офицеру. Крики отчаяния тех, кто не сумел получить дарующее жизнь удостоверение, раздирали воздух. Меня подняла и понесла людская волна, вокруг напирали и давили в одном направлении... Раздались выстрелы. Людская масса встала. «Ничего страшного,» – сказал немецкий голос. – «Вы, евреи, так не торопитесь, наберитесь терпения, мы обо всем позаботимся. Не волнуйтесь!»
Чем быстрее приближалась моя очередь предстать перед немецким офицером, тем сильнее овладевал мною страх. Я протянула дрожащую руку за удостоверением и отвернулась. Протянутая рука оставалась пуста. Мне стало холодно, лицевые мышцы застыли. Мои плечи судорожно задрожали, и, опуская руку, я почувствовала, как что-то было вдавлено в нее – карта удостоверения. Я спасена.
Хенох и Эдя всё еще ожидали своей очереди. На меня нахлынуло чувство вины – словно я совершила предательство. Не в силах больше владеть собой, я разрыдалась. Но в конце концов мои друзья разделили со мной удачу. Вооруженные бесценными удостоверениями мы медленно шли по пустынным улицам. Солнце жгло наши лица, мы были мокрыми от пота и от слез.
На углу улиц Смоча и Геся проходила главная «селекция». Там стояли отряды немцев, украинцев и еврейской полиции, а между ними тысячи евреев волнами наполняли улицы, тротуары и дворы. На улице Мила нас задержали для второй инспекции. Семьи и друзья изо всех сил старались держаться вместе, так как потеряв друг друга на минуту, можно было больше не увидеться никогда. Коллеги по работе тоже высматривали друг друга в толпе, ища моральной поддержки. Я увидела несколько приятелей, мы перекинулись парой слов и подавленно разошлись. Появился Пав. Он хотел присоединиться к нам, но поскольку он не пришел на фабрику, он не получил удостоверения. Мы не знали, как ему помочь, мы сами были беспомощными, затерянными в океане беспомощных людей. Пав отошел от нас. Спасет ли нас заветное удостоверение, можно было только гадать. Как бы там ни было, нам предстояла еще одна селекция.
Старики и дети лежали на ступеньках домов или на мостовой между мешками и коробками. Старики дремали урывками. Жара и жажда были невыносимы. Почти никто не обращал внимания на бродивших повсюду предоставленных самим себе детей. Многие из них сбежали от родителей, чтобы дать тем шанс пройти селекцию. С детьми вы обречены наверняка. Самых маленьких попрятали в рюкзаках или тюках с тёплой одеждой, но что делать с восьми- и десятилетними? Они понимали, они не задавали вопросов.
Вдоль деревянного забора в узком проходе на улице Заменхоф выстроились сотни эсэсовцев, гестаповцев, украинцев и полицейских-поляков. Офицеры выкрикивали: «Налево! Направо! Направо!» Разлучали семьи, родителей отрывали от детей. Следовало торопиться. Путь налево был хорошо знаком – он вел в Треблинку. Сотни грузовых вагонов стояли в ожидании на Умшлагплац.
Я услышала, как позади меня мальчик лет десяти спокойно сказал отцу: «Папа, я боюсь, что нас разведут по разные стороны.» Его отец видел, что в воротах детей отводят налево. Вцепившись в руку сына, он что-то шепнул ему. Мальчик исчез, но вскоре вернулся: «Папа, их там больше нет.» Мы выстроились, все разговоры прекратились. Раздался оружейный залп. Спрессованная волна людей поднялась и опустилась, стоявшие упали на колени. Когда смятение немного улеглось, стали слышны стоны раненых. Где-то через полчаса народ поднялся на ноги и построился опять. Отец и сын снова стояли рядом с нами.
«Папа, я пойду. Ты попробуй без меня.»
«Куда ты пойдешь?» - мужчина плакал, обнимая мальчика за плечо.
Я больше не могла молчать и шепнула: «Наденьте пальто и спрячьте мальчишку под него. Мы прикроем вас спереди и сзади.» В тот же момент я пожалела, что встряла – мужчина только тупо вытаращился на нас. Шествие продолжалось. Мальчик повторял: «Папа, что мы будем делать?» Хенох потерял терпение: «Не валяй дурака, приятель. Тебе дали хороший совет – решайся!» Быстро мы помогли растерянному мужчине надеть пальто и привязали мальчика к его животу. Хенох с женой загородили его с одной стороны, я – с другой. Мы приближались к воротам молча. Если нас разоблачат, то нас всех отправят налево.
Наконец мы дошли до ворот. Время от времени из колонны выходили отдельные люди, испугавшись того, что в воротах отбирают удостоверения у тех, кто старше, и отдают их тем, кто моложе. За селекцией наблюдали с балконов (***немцы, как я понимаю***). Лучше не оказаться в самом первом ряду. Мы построились, измученные и испуганные до последней степени. Решалась жизнь и смерть. Вот и наша очередь. Перед нами и по обе стороны улицы Заменхоф стояли ряды высокопоставленных офицеров гестапо и СС. Они с любопытством рассматривали людей, и иногда выдергивали кого-нибудь из колонны. Мы шествовали мимо них, держа удостоверения в протянутых руках, не сводя глаз со щегольского хлыста немецкого коменданта. Сам Тоббенс, владелец фабрики, стоял рядом с немецким офицером. Мы следили за хлыстом... он показал направо! Мы протолкнули нашего растерянного друга в узкий проход на улице Мила. Там мы были в безопасности. Пав тоже был там, каким-то образом ему удалось в последний момент добыть удостоверение. Украинцы внимательно следили за каждым нашим шагом, пока мы шли по улице Мила (нельзя было останавливаться). Наш друг огляделся украдкой, потом расстегнул пальто. И заплакал, целуя голову сына. «Осторожнее, украинцы рядом.»
На углу улиц Геся и Заменхоф я заметила одинокую старуху. Как она туда попала? Наверное, осталась дома одна и ищет теперь укрытие. Она шла неверным шагом на виду у всех по пустынной улице. Молоденький немец крикнул ей из машины, чтоб она остановилась, но она не обратила на него внимания; может, она была глухая. Он остановил машину, вышел с пистолетом в руке, подошел к ней и непринужденно выстрелил в упор два раза. Она упала, истекая кровью. Он спокойно сел в машину и уехал. Это случилось молниеносно. Украинцы не позволили нам приблизиться к мертвой, мы прошли мимо в молчании.
Селекция продолжалась с 6-го по 12-е сентября. Немецкие и украинские особые отряды перетряхивали дома, расстреливая на месте всех, кого находили. Евреи в укрытиях умирали от голода и жажды. Нескончаемый поток черных повозок подбирал трупы с улиц. Ад продолжался неделю. За это время «переселили» около шестидесяти тысяч евреев, и еще примерно четыре тысячи погибли в укрытиях или от пуль.
продолжение следует
crossposted to ru_history
