Как это делалось в Салониках
Mar. 23rd, 2010 07:42 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nyatВ этой истории, по-моему, примечательно лишь то, насколько мало в греках антисемитизма. Рассказывает Леон Коэн, он тут уже упоминался пару раз. Идет весна 1943-го. Салоники, оккупированная Греция.
---
У меня было два друга, оба христиане. Одного звали Баротци, я его уже упоминал; он работал на таможне. Другого звали Цамбаци. Они сделали нам фальшивые документы, по которым мы были греки. Я сменил имя на Леонидас Кокинакис, моя жена стала Амалией Кокинаки. Новое имя моего тестя и тещи было Перидис. Однажды вечером мои друзья-христиане явились к нам в панике и велели нам немедленно собирать вещи и бежать из гетто. Они узнали, что на следующий день немцы планировали отправить всё гетто в концлагеря. Только мы с женой были готовы бежать; остальные отказались. После войны я узнал о том, как моя своячница, которую отправили в Аушвиц-Биркенау, сказала подруге по бараку незадолго до своей смерти от голода: «Как обидно, что мы не послушались Нико. Если бы только я послушалась его и сбежала из гетто...»
Наши друзья придумали план: притвориться пьяными. Мы взяли две бутылки узо и содрали желтые звезды с одежды. Я надел шапку, моя жена повязала платок. Мы горланили греческие народные песни и дико хохотали. Проходя мимо немецкого штаба мы нарочно пели и смеялись. Мы даже поделились с немцами выпивкой. Они благодарили «Danke schön, danke schön!»
Друзья привели нас в дом в самом бедном квартале в Салониках, и через несколько дней мы переехали оттуда в Сидирокас – деревню в окрестностях города. К тому времени еврей не мог оставаться в безопасности в одном месте больше, чем несколько дней. Эта деревня находилась недалеко от границы с итальянской оккупационной зоной. Мы провели там неделю. Хозяин дома, где мы нашли укрытие, был знаком с железнодорожником, работавшим в итальянской зоне. С ним мы составили план побега на военном поезде в Лариссу и Афины. Наш хозяин сказал ему, что мы тайно поженились против воли родителей. Железнодорожник согласился помочь за вознаграждение и спрятал нас в своем личном шкафу в поезде.
Дорога заняла два дня. В шкафу было очень тесно. Выйти из него мы не могли ни под каким видом, иначе нас бы обнаружили солдаты в поезде. О нас узнал высокопоставленный итальянский офицер, ехавший с нами, и мы решили, что всё кончено. Но, к нашему изумлению, он был приветлив, по-дружески с нами поболтал, и предупредил, чтобы мы не нарушали правила безопасности. Не было никаких сомнений, что он понял, кто мы такие. Прощаясь, он пожелал нам всего доброго и поцеловал мою жену в щечку.
Мы сошли с поезда на небольшой станции недалеко от Афин и взяли такси. В Афинах мы направились на улицу Ахарнон 50, к Диониссису Колокотсасу, который до войны был агентом моей компании в южной Греции. Хотя мы нагрянули совершенно неожиданно, он нас без колебаний впустил к себе жить. Через несколько дней мы переехали в квартал Патиссия и сняли небольшой дом. Через месяц при содействии Никоса Хадзийанакиса и нескольких служащих посольства Италии в Афинах, где у тестя были хорошие друзья, к нам приехали родители жены. Пришлось сделать им поддельные документы, поскольку хотя Перахия и говорил и писал по гречески прекрасно, но внешность у него была совершенно еврейская, а его жена, моя теща, говорила только по французски и на ладино.
В нашем следующем убежище я сказал хозяину, критянину, что моя теща глухонемая, а тесть беженец из Малой Азии. В довершение камуфляжа мы развесили иконы Марии в нашей комнате, и к нам даже заходил местный епископ. Между тем я узнал, что Никос много раз спасал моих тестя и тещу в Салониках, в том числе и прямо перед тем, как немцы пришли их арестовать.
Однажды, месяца через три, я зашел в парикмахерскую, что я делал каждый день – послушать новости и подышать воздухом. Инглессис, парикмахер, был агентом – а я не знал тогда – и он донес на меня немцам. Тесть тоже хотел пройтись со мной в тот день, но к счастью он остался дома. Этот предатель, знавший, что мой тесть был состоятельным банкиром, пытался однажды шантажировать его, используя мою жену. Однако, та его махинация не удалась. По счастливой случайности в то утро в парикмахерской был один мой друг, грек. Как только меня арестовали, он позвонил своему доброму другу, Георгу Ладасу, и тот бросился туда, где прятались моя жена и ее родители, сообщил им, что меня арестовали, и настоял, чтобы они бежали из дома.
Они опять не могли быстро принять решение, и ему пришлось увезти их практически силой, в безопасную квартиру в состоятельном районе Афин, которая принадлежала подруге моей жены. Там их приняли с распростертыми объятиями. Моя жена и ее родители могли бы прожить там хоть до конца войны. Но тесть, деликатная натура, не желал быть никому обузой и пользоваться щедростью тех людей. Он предпочел переехать в другое укрытие. Поэтому моя жена с родителями переехали в одинокий домик в районе Калития, подальше от центра Афин, и жили в одной комнате в квартире хозяина дома.
Однажды у жены заболели уши, и она пришла лечиться к доктору-греку по имени Атанассиос Папатанассопулос. Папатанассопулос, как и его отец, был массоном и потому пожелал помочь ей и ее родителям. Он привез их к себе в больницу и, с помощью еще двух докторов, прятал их по разным домам. Моя жена пережила войну в доме у матери Папатанассопулоса, тесть и теща – в другой квартире. Доктор заботился о том, чтобы по вечерам они встречались. Все три доктора истово заботились о моей жене и ее родителях.
Отсюда: We wept without tears: testimonies of the Jewish Sonderkommando from Auschwitz By Gidʻon Graif
---
После ареста Леон Коэн находился довольно долго в тюрьме в Афинах, а в 44-м его отправили в Освенцим. И вот он сидит на первом этаже Крематория II [III ] в Биркенау, у пылающих круглые сутки печей, а ему приносят и приносят из газовой камеры всё новых и новых мертвецов, и он осматривает им рты и выдирает клещами их золотые зубы.
---
У меня было два друга, оба христиане. Одного звали Баротци, я его уже упоминал; он работал на таможне. Другого звали Цамбаци. Они сделали нам фальшивые документы, по которым мы были греки. Я сменил имя на Леонидас Кокинакис, моя жена стала Амалией Кокинаки. Новое имя моего тестя и тещи было Перидис. Однажды вечером мои друзья-христиане явились к нам в панике и велели нам немедленно собирать вещи и бежать из гетто. Они узнали, что на следующий день немцы планировали отправить всё гетто в концлагеря. Только мы с женой были готовы бежать; остальные отказались. После войны я узнал о том, как моя своячница, которую отправили в Аушвиц-Биркенау, сказала подруге по бараку незадолго до своей смерти от голода: «Как обидно, что мы не послушались Нико. Если бы только я послушалась его и сбежала из гетто...»
Наши друзья придумали план: притвориться пьяными. Мы взяли две бутылки узо и содрали желтые звезды с одежды. Я надел шапку, моя жена повязала платок. Мы горланили греческие народные песни и дико хохотали. Проходя мимо немецкого штаба мы нарочно пели и смеялись. Мы даже поделились с немцами выпивкой. Они благодарили «Danke schön, danke schön!»
Друзья привели нас в дом в самом бедном квартале в Салониках, и через несколько дней мы переехали оттуда в Сидирокас – деревню в окрестностях города. К тому времени еврей не мог оставаться в безопасности в одном месте больше, чем несколько дней. Эта деревня находилась недалеко от границы с итальянской оккупационной зоной. Мы провели там неделю. Хозяин дома, где мы нашли укрытие, был знаком с железнодорожником, работавшим в итальянской зоне. С ним мы составили план побега на военном поезде в Лариссу и Афины. Наш хозяин сказал ему, что мы тайно поженились против воли родителей. Железнодорожник согласился помочь за вознаграждение и спрятал нас в своем личном шкафу в поезде.
Дорога заняла два дня. В шкафу было очень тесно. Выйти из него мы не могли ни под каким видом, иначе нас бы обнаружили солдаты в поезде. О нас узнал высокопоставленный итальянский офицер, ехавший с нами, и мы решили, что всё кончено. Но, к нашему изумлению, он был приветлив, по-дружески с нами поболтал, и предупредил, чтобы мы не нарушали правила безопасности. Не было никаких сомнений, что он понял, кто мы такие. Прощаясь, он пожелал нам всего доброго и поцеловал мою жену в щечку.
Мы сошли с поезда на небольшой станции недалеко от Афин и взяли такси. В Афинах мы направились на улицу Ахарнон 50, к Диониссису Колокотсасу, который до войны был агентом моей компании в южной Греции. Хотя мы нагрянули совершенно неожиданно, он нас без колебаний впустил к себе жить. Через несколько дней мы переехали в квартал Патиссия и сняли небольшой дом. Через месяц при содействии Никоса Хадзийанакиса и нескольких служащих посольства Италии в Афинах, где у тестя были хорошие друзья, к нам приехали родители жены. Пришлось сделать им поддельные документы, поскольку хотя Перахия и говорил и писал по гречески прекрасно, но внешность у него была совершенно еврейская, а его жена, моя теща, говорила только по французски и на ладино.
В нашем следующем убежище я сказал хозяину, критянину, что моя теща глухонемая, а тесть беженец из Малой Азии. В довершение камуфляжа мы развесили иконы Марии в нашей комнате, и к нам даже заходил местный епископ. Между тем я узнал, что Никос много раз спасал моих тестя и тещу в Салониках, в том числе и прямо перед тем, как немцы пришли их арестовать.
Однажды, месяца через три, я зашел в парикмахерскую, что я делал каждый день – послушать новости и подышать воздухом. Инглессис, парикмахер, был агентом – а я не знал тогда – и он донес на меня немцам. Тесть тоже хотел пройтись со мной в тот день, но к счастью он остался дома. Этот предатель, знавший, что мой тесть был состоятельным банкиром, пытался однажды шантажировать его, используя мою жену. Однако, та его махинация не удалась. По счастливой случайности в то утро в парикмахерской был один мой друг, грек. Как только меня арестовали, он позвонил своему доброму другу, Георгу Ладасу, и тот бросился туда, где прятались моя жена и ее родители, сообщил им, что меня арестовали, и настоял, чтобы они бежали из дома.
Они опять не могли быстро принять решение, и ему пришлось увезти их практически силой, в безопасную квартиру в состоятельном районе Афин, которая принадлежала подруге моей жены. Там их приняли с распростертыми объятиями. Моя жена и ее родители могли бы прожить там хоть до конца войны. Но тесть, деликатная натура, не желал быть никому обузой и пользоваться щедростью тех людей. Он предпочел переехать в другое укрытие. Поэтому моя жена с родителями переехали в одинокий домик в районе Калития, подальше от центра Афин, и жили в одной комнате в квартире хозяина дома.
Однажды у жены заболели уши, и она пришла лечиться к доктору-греку по имени Атанассиос Папатанассопулос. Папатанассопулос, как и его отец, был массоном и потому пожелал помочь ей и ее родителям. Он привез их к себе в больницу и, с помощью еще двух докторов, прятал их по разным домам. Моя жена пережила войну в доме у матери Папатанассопулоса, тесть и теща – в другой квартире. Доктор заботился о том, чтобы по вечерам они встречались. Все три доктора истово заботились о моей жене и ее родителях.
Отсюда: We wept without tears: testimonies of the Jewish Sonderkommando from Auschwitz By Gidʻon Graif
---
После ареста Леон Коэн находился довольно долго в тюрьме в Афинах, а в 44-м его отправили в Освенцим. И вот он сидит на первом этаже Крематория II [III ] в Биркенау, у пылающих круглые сутки печей, а ему приносят и приносят из газовой камеры всё новых и новых мертвецов, и он осматривает им рты и выдирает клещами их золотые зубы.
