Говорят дети (Part 4)

[nyat]

начало тут: http://one-way.livejournal.com/537925.html

Часть 4-я

http://vimeo.com/30690733


перевод:

Урсула Розенфельд: Как будто мы долгое время были под чугунным или железным покрывалом, и вдруг его убрали. Удивительное чувство свободы. Мы начали улыбаться, а ведь мы уже так давно не улыбались. Это было чудесно.

 

Александр Гордон:  Поезд ехал дальше и прибыл в Хук-ван-Холланд. На корабле мы добрались до Харвича – не самое приятное путешествие, пересекать Ла Манш зимой – у! – одно из худших мест на земле. Среди нас были маленькие дети, народ укачивало.  

 

Эва Хейман: Я очень живо помню, как проснулась и впервые увидела рассвет на море и подумала, как же это красиво. Мы были посреди Ла Манша, который казался далеко-далеко от дома в 1939-м году. Смесь восторга от увиденной красоты и страха, который не покинет меня в течение следующих шести лет. Страха от того, что творится дома.

 

(2:00) Английская кинохроника: Беженцы из мрака, первый пароход полный беженцев из нацистской Германии. Авангард армии беспомощных детей, с корнем вырыванных со своей земли ветром нового Исхода.

 

Каждая перевозка детей проходила под эскортом взрослых с условием, что после доставки детей все сопровождающие вернутся домой. Иначе перевозки прекратятся. (2:23)

 

 

Норберт Вольхейм, организатор киндертранспорта, Берлин: Я ездил с ними пару раз. Во время одного путешествия ко мне подошел представитель таможни и сказал: «У нас проблема. Этот молодой человек привез скрипку. Не простую, а дорогую.» Я ответил: «Ну, не забывайте, эти дети учатся музыке, и, очевидно, он очень любит музыку – поэтому он взял с собой свою скрипку.» Таможенник не поверил. Тогда я рискнул и спросил у мальчика: «Можешь что-нибудь сыграть?» и он ответил: «Конечно!». И он сыграл «Боже, храни Короля». И этот мальчик – его было невозможно остановить – он сыграл все три куплета. Когда он закончил, я спросил таможенника: «Теперь, сэр, вы убедились, что он любит музыку?» и тот ответил: «Да!». Так он (***мальчик***) провез свою скрипку в Англию. 

 

(3:58) Лоррейн Оллард: Потом мы прибыли на станцию «Улица Ливерпуль», и всех разобрали – кроме меня. Помню, как я сидела в огромном зале ожидания. Никто ко мне не подошел, никто со мной не заговорил. Должно быть, целый час сидела, или дольше, не знаю. Потом явились два человека – мои опекуны. И они представились. И они объяснили, что живут в Линкольне. Они не знали ни слова по-немецки, я не знала ни слова по-английски. «Линкольн» мог быть где угодно. Я никогда не слышала о нем. Моя мать, отправляя меня, сказала «к тому, кто будет так добр, что примет тебя к себе в дом, ты должна относится как ко временной матери.» И когда мы приехали домой с «Улицы Ливерпуль» и легли спать, я поднялась к ней и обняла ее – и она оттолкнула меня. Со словами «Маменькина дочка» или «Не надо, не будь маменькиной дочкой», и это «маменькина дочка» навсегда осталось со мной.

 

Дети прибывали в Англию по триста человек в неделю. (5:32) Тех, кого еще не разобрали в приемные семьи, помещали во временные центры, созданные в спешке в летних лагерях, таких как Доверкот.

 

Лора Сигал: Они старались нас занять. Что запомнилось больше всего о лагере, так это самая холодная в истории зима. Мы все завтракали в большом зале, и снег залетал в щели. Еда была очень странной – копченый лосось. Что маленький еврейский ребенок из Австрии знал о копченом лососе? Похоже на соленый кусок кожаного ботинка на тарелке. И сверху снег – это было очень интересно. Пока мы сидели вокруг печки – всегда в пальто и в перчатках – к нам группами ходили люди, чтобы выбрать и забрать к себе детей.

 

Берта Левертон: (6:48) Мы называли это «скотным рынком». Потому что каждые субботу и воскресенье нам было велено надеть всё самое лучшее, и приходили гости. Мы чувствовали себя как обезьяны в зоопарке – на нас глазели, нас оценивали, выбирали и беседовали, чтобы понять, подходим ли мы в их семью. Большинство семей хотело маленьких голубоглазых блондинок в возрасте от трех до семи лет, и маленьких мальчиков. Детям постарше оказалось сложнее найти приемных родителей. К тому времени в спешке создали общежития, чтобы принять большой поток детей, которых пока не разобрали. Потому что нас должны были разбирать быстро – одна нога здесь, другая там – лагерь был переполнен, каждую неделю прибывала новая партия. (7:42)

 

Лора Сигал: Я писала письмо родителям, и одна дама в меховом пальто наклонилась ко мне и спросила, не хочу ли я поехать к ним в Ливерпуль. Я сказала: «Да, я хочу в Ливерпуль.» Она сказала другой женщине: «О, она говорит по-английски.» «Говорит по-английски» означало, что я понимала слова «хочешь поехать в Ливерпуль?» и могла ответить «Да.» И тогда они спросили меня – «ты ортодоксального вероисповедания?» И я сказала: «Да.» И они это записали. Подразумевалось, что я уеду в Ливерпуль на следующий день. И когда женщины ушли, я написала в письме к родителям: «кстати, что такое ортодоксальное вероисповедание?»

 

Берта Левертон: Моего брата выбрали первым, в друзья к маленькому мальчику в Ковентри. И когда меня спросили, хочу ли я в семью в Ковентри – я конечно же ухватилась за эту возможность, я хотела быть рядом с моим братиком. И меня взяли в качестве прислуги, только я не знала, что я буду прислугой. Я никогда не хотела быть в услужении. Но я провела черту – я наотрез отказалась носить форму. По-моему, они взяли меня только за тем, чтобы похвастаться перед соседями, потому что они сами были из рабочих. Культурный шок был очень сильным. И то, что моя одежда была лучше, чем ее. Она была против этого и отобрала одежду и прочее.

 

Николас Уинтон: Я считаю, что мы поместили привезенных нами детей в общем удовлетворительно. Нельзя утверждать, что всем было хорошо на сто процентов. Конечно, были те, кому было плохо, те, с кем скверно обращались, использовали как прислугу, если они были достаточно взрослые. (9:29) Я не утверждаю, что всё удалось на сто процентов, но я утверждаю, что все приехавшие были живы по окончании войны. (9:38)

 

Мариам Коэн, Норвич, Англия (приемная мать Курта Фушеля): Мы чувствовали потребность что-то сделать. И в Норвиче прошло собрание нескольких членов еврейской конгрегации а также неевреев. И они спросили: «Кто может предложить взять детей?» И мы с мужем сказали «да». Нам раздали фотографии, и я помню близняшек, запавших мне в душу, но мы не могли себе позволить двоих, да и в те времена мы не знали, что будет. И тогда мы взяли Курта. (10:15)

 

Курт Фушель: Перси и Мариам встретили меня у причала и привезли меня домой. У входа стояла служанка, которая, как я потом узнал, и заправляла в доме. А на лестнице, ведущей вверх, сидел маленький пятилетний мальчик – и смотрел на своего новоиспеченного брата.   

 

Мариам Коэн: Когда мы приехали домой, моя служанка Селена сказала: «Нельзя ли его переодеть!» Он был грязным, понимаете, и от него пахло болезнью и вообще. В общем, мы его вымыли.

 

Курт Фушель: С меня содрали грязные после трехдневного путешествия тряпки, сожгли, как я потом узнал... и я был с вымыт с ног до головы и одет в английскую одежду. И тогда семья собралась вместе – есть курицу на ужин. И – я запомнил – это я мог понять. И вот тогда я почувствовал себя дома. Я выучил английский у очень старенького немца, который жил на той же улице через несколько домов от нас. И может быть я думал, что он нацист, но я страшно его боялся. Я так его боялся, что выучил английский так быстро – чтобы больше никогда его не видеть – что шесть недель спустя я написал родителям по-английски: «я больше не говорю по-немецки». И я больше никогда не говорил по-немецки, и никогда больше не смог его выучить заново.

 

Мариам Коэн: Он был очень очень хорошим. Он любил сладкое, а Джон любил острое, но они очень хорошо ладили друг с другом. Но я заметила, каждый вечер, когда наступала темнота, он спускался вниз, чтобы убедиться, что дверь заперта. Это я запомнила.

 

Роберт Щугар: Моя мать была в Лондоне, поэтому для меня расставание не было таким драматичным – я ехал к кому-то. И когда я прибыл на станцию в Лондон, она встретила меня и взяла с собой на работу. И я жил в этом холодном – господи! – таком холодном богатом английском доме, где эксплуатировали служанок из европы. И если вы были когда-нибудь ребенком служанки, вы знаете, что у служанок не должно быть детей, дети нежелательны. И вам нельзя там жить. Тогда – я не знаю, как принимались такие решения – было решено отправить меня в Белфаст, в общежитие еврейских беженцев в Белфасте. И смотрите, ваша жизнь спасена, вас привезли в еврейское общежитие, где чисто, где есть еда, где много других детей, чем вам тут плохо?! Но для меня от всего этого веяло детдомом, да и стало детдомом со временем. А детдом это то, чего каждый ребенок боится до одури. То есть, это Чарльз Диккенс, рабочий дом, приют.

 

Джек Хеллман: Моё первое впечатление от поместья Уоддесдон – оно было как сон, как замок, виденный на картинах, но никогда вживую. «Кедры» - был домом для прислуги. Нас жило в «Кедрах» двадцать шесть человек. Приехав туда, мы первым делом бросили на газон футбольный мяч и принялись его пинать. Местные мальчишки пришли поглядеть, кого это вдруг привезли в их деревню. Когда настало время ужина, они сказали: «Увидимся завтра.» Я был так взволнован, я был в совершенном восторге. Я налетел на коменданта общежития и сказал ей: «Нееврейский мальчик хочет завтра со мной увидеться.»

 

Урсула Розенфельд: Там мы начали ходить в школу, и это было прекрасно. Я никогда раньше не представляла, что такое настоящая школа. Что я тоже могла участвовать. И как мне это нравилось! И самым прекрасным в школе была библиотека. И я одолела всю эту библиотеку – и так выучила английский язык.

продолжение следует